Инструменты пользователя

Инструменты сайта


examination:philosophy:question35

Вопрос №35. Революционно-демократическая мысль в России (В.Белнский, А.Герцен и др.). Антропологический принцип Н.Г.Чернышевского

Революционно-демократическое направление. В. Г. Белинский. Петрашевцы

В 40-х годах стало выделяться особое, революционно-демократическое направление русской общественной мысли. Революционные демократы отражали интересы широких народных масс и прежде всего закрепощенного крестьянства. Являясь по большей части выходцами из революционной разночинной интеллигенции, они привлекали к себе отдельных представителей поколения дворянских революционеров. Виднейшими идеологами революционно-демократической мысли в России 40-х годов были В. Г. Белинский и А. И. Герцен.

Революционеры-демократы наиболее решительно и последовательно полемизировали с идеологами крепостничества и буржуазными либералами. Именно они возглавляли борьбу со славянофилами и открытыми защитниками самодержавно-крепостнического строя. В 1847 г. Белинский выступил с гневным протестом против восхваления помещичьей власти над крестьянами в вышедшей тогда книге Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями». Письмо Белинского к Гоголю получило широкое распространение в рукописных списках. Впоследствии оно было названо В. И. Лениным «одним из лучших произведений бесцензурной демократической печати».

Русские революционные демократы уже тогда видели, что непримиримые классовые противоречия присущи и капиталистическому строю. Они показывали зависимость трудящихся от власти капитала в странах Западной Европы, необузданное стремление к наживе западноевропейской буржуазии, формальный характер свобод при буржуазной демократии. В своей статье о романе Э. Сю «Парижские тайны» Белинский писал: «Французский пролетарий перед законом равен с самым богатым собственником и капиталистом… но беда в том, что от этого равенства пролетарию ничуть не легче. Вечный работник собственника и капиталиста, пролетарий весь в его руках, весь его раб, ибо тот дает ему работу и произвольно назначает за нее плату».

В одном из писем Белинского говорилось: «Горе государству, которое в руках капиталистов, - это люди без патриотизма, без всякой возвышенности в чувствах. Для них война или мир значит только возвышение или упадок фондов - далее этого они ничего не видят».

Революционные демократы были уверены, что как феодальный строй сменяется капиталистическим, так и этот последний должен уступить место социалистическому обществу. Белинский, Герцен, Огарев и многие их последователи увлекались современными им теориями социалистов-утопистов и неустанно популяризировали их в России. Только что начавший тогда писательскую деятельность М. Е. Салтыков-Щедрин говорит в своих воспоминаниях: «Из Франции Сен-Симона, Кабе, Фурье, Луи Блана и в особенности Жорж-Санд… лилась на нас вера в человечество, оттуда воссияла нам уверенность, что «золотой век» находится не позади, а впереди нас».

На страницах передовых журналов, где постоянно сотрудничал Белинский («Отечественные записки», а с 1847 г. - «Современник»), читателям рекомендовались для изучения новые труды европейских социалистов, а иногда довольно подробно излагалось и содержание этих трудов. Молодой ученый В. А. Милютин опубликовал в первых четырех номерах «Отечественных записок» за 1847 г. обширную работу «Пролетарии и пауперизм в Англии и во Франции», где дал систематическую сводку учений социалистов-утопистов. Ученый и литератор М. В. Буташевич-Петрашевский в двухтомном «Карманном словаре иностранных слов, вошедших в состав русского языка», изданном в 1845-1846 гг., умело пропагандировал идеи утопического социализма, учение философского материализма и теорию революционного развития общества.

Русские революционные демократы 40-х годов верили в творческие силы народных масс, были убежденными революционерами. Полемизируя с либералами-западниками, рассчитывавшими на ликвидацию самодержавия и крепостничества мирным путем, при помощи постепенных реформ, Белинский писал одному из своих корреспондентов: «Но смешно и думать, что это может сделаться само собою, временем, без насильственных переворотов, без крови… Да и что кровь тысячей в сравнении с унижением и страданием миллионов». В другом своем письме он прямо указывал, что «тысячелетнее царство божие утвердится на земле не сладенькими и восторженными фразами идеальной и прекраснодушной Жиронды, а террористами, обоюдоострым мечом слова и дела Робеспьеров и Сен-Жюстов».

Во второй половине 40-х годов XIX в. в связи с развитием крестьянского движения в России и бурными политическими событиями в Западной Европе революционные настроения последователей Белинского и Герцена усилились. В Петербурге, Москве, Ростове, Казани, Воронеже и в других городах стали возникать кружки учащейся молодежи и служилой интеллигенции - учителей, мелких чиновников, офицеров. Наибольшую известность из них получил кружок М. В. Буташевича-Петрашевского в Петербурге, участники которого решительно критиковали самодержавно-крепостнический строи и обсуждали вопрос о его свержении путем народного восстания. Наиболее решительные из них составляли революционные прокламации, пытались обеспечить их нелегальное издание и разрабатывали план создания тайного революционного общества. Революционная деятельность единомышленников Петрашевского - «петрашевцев» - прекратилась в результате их ареста весной 1849 г.

Развитие передовой общественной мысли России в 30-40-х годах XIX в. относилось еще к первому периоду русского революционного движения - к периоду дворянской революционности. Но за эти два десятилетия в революционном движении России определились новые черты, отличающие его от деятельности декабристов. Прежде всего наметились существенные сдвиги в социальном составе участников революционной борьбы. Наряду с передовой частью помещиков-дворян в борьбе стали принимать все более активное участие представители разночинной интеллигенции и выходцы из среды беспоместного служилого дворянства, по своему общественному положению также приближавшиеся к разночинцам. Затем, революционеров 30-40-х годов отличало от декабристов то, что они понимали невозможность свержения самодержавия без активного участия народных масс. Наконец, к середине XIX в. русская революционная мысль заметно продвинулась в разработке основ революционно-демократической идеологии.

Подводя итоги развитию русской революционной традиции за вторую четверть XIX в., В. И. Ленин указывал, что один из виднейших представителей первого поколения дворянских революционеров А. И. Герцен к моменту своего отъезда за границу в 1847 г. был «демократом, революционером, социалистом». Характеризуя в другой своей работе роль В. Г. Белинского, В. И. Ленин писал: «Предшественником полного вытеснения дворян разночинцами в нашем освободительном движении был еще при крепостном праве В. Г. Белинский».

Герцен

Еще в студенческие годы Герцен и Огарев организовали политический кружок, мечтая «о том, как начать в России новый союз по образцу декабристов». В 1834 г. последовал арест, а затем ссылка. Лишь в 1840 г. Герцен возвратился в Москву. В мае этого же года он переезжает в Петербург, где занимается литературной деятельностью. Но в 1841 г. его снова ссылают по распоряжению Николая I, которому донесли, что в письме к отцу Герцен неуважительно отозвался о полиции. В 1842 г. он вновь возвращается в Москву, где продолжает занятия литературой и философией. В 1847 г. Герцен с семьей уезжает за границу. В 1853 г. он создает Вольную русскую типографию, издает альманах «Полярная звезда» и газету «Колокол», публикациями которых вступает в открытую борьбу с царским самодержавием. Все эти годы Герцен ведет интенсивную работу как публицист, художник, мыслитель-философ до своей смерти в Париже в начале 1870 г.

Философские взгляды Герцена претерпели определенную эволюцию. Еще в период учебы в университете он пишет сочинение «О месте человека в природе» (1832) и кандидатскую диссертацию «Аналитическое изложение солнечной системы Коперника» (1833). В этих ранних философских работах он во многом находится под влиянием натурфилософии Шеллинга, но вместе с тем в поисках научного метода обращается к трудам Бэкона и Декарта. Он делает попытку преодолеть односторонность «эмпиризма» и «идеализма», понимаемого как чисто умозрительный подход к миру, на основе единства человека и природы.

В годы первой ссылки Герценом овладевают мистически-религиозные настроения, в значительной мере под влиянием архитектора А. Л. Витберга - автора первого проекта храма Христа Спасителя, который в то время также находился в ссылке в Вятке. «Влияние Вит-берга поколебало меня, - вспоминал Герцен в «Былом и думах». - Но реальная натура моя взяла все-таки верх. Мне не суждено было подниматься на третье небо, я родился совершенно земным человеком».

Возвратившись из ссылки, Герцен обнаружил, по его словам, «отчаянный гегелизм» в кружке Станкевича. Бакунин и Белинский, опираясь на Гегеля, утверждали, что «все действительное разумно», в том числе самодержавие, которое Герцен называл «чудовищным». И тогда он «серьезно занялся Гегелем». В результате этих основательных занятий им был сделан вывод, совершенно противоположный тому, какой делал Белинский в период «примирения с действительностью». «Философия Гегеля - алгебра революции, она обыкновенно освобождает человека и не оставляет камня на камне от мира христианского, от мира преданий, переживших себя»1, - заявляет Герцен. Он не стал правоверным гегельянцем, но блестяще овладел диалектическим методом.

В философских очерках «Дилетантизм в науке» (1842-1843) Герцен писал: «Все живое живо и истинно только, как целое, как внутреннее и внешнее, как всеобщее и единичное - сосуществующее. Жизнь связует эти моменты; жизнь - процесс их вечного перехода друг в друга» . «Во все времена долгой жизни человечества заметны два противоположные движения: развитие одного обусловливает возникновение другого, с тем вместе - борьбу и разрушение первого». С позиций диалектики Герцен показывает несостоятельность примирения «со всей темной стороной современной жизни».

В этой работе Герцен стремится существенно дополнить и развить диалектические положения самого Гегеля, ибо «Гегель, раскрывая области духа, говорит об искусстве, науке и забывает практическую деятельность, вплетенную во все события истории». По его убеждению, «мысль должна принять плоть, сойти на торжище жизни, раскрыться со всею роскошью и красотой временного бытия»; «человек призван не в одну логику, - а еще в мир социально-исторический, нравственно-свободный и положительно-деятельный».

Герцен по-своему решает вопрос об отношении мышления и бытия, духа и материи: «Природа есть именно существование идеи в многоразличии». Однако уже здесь проводится диалектическая мысль о единстве идеального и материального. В главном своем философском труде «Письма об изучении природы» (1844-1845) Герцен обстоятельно развивает эту мысль на обширном историко-философском материале. В советской литературе распространено мнение, что в этом труде Герцен выступает как последовательный материалист в трактовке вопроса о соотношении материального бытия и мышления, критикует схоластику и идеализм.

В «Письмах» Герцена действительно содержится резкая характеристика идеализма: «идеализм - не что иное, как схоластика протестантского мира». Он пишет о том, что философия должна победить в себе «дуализм, идеализм, метафизическую отвлеченность», что «философия, не опёртая на частных науках, на эмпирии, -призрак, метафизика, идеализм». Достается за идеализм и самому Гегелю, ибо «идеализм, в котором он был воспитан, который он всосал с молоком, срывает его в односторонность, казненную им самим, и он старается подавить духом, логикой природу».

Термин «идеализм» Герцен употребляет не совсем в том смысле, как он трактуется современной философией. Для него идеализм означает не столько первичность идеального, духовного по отношению к материальному, сколько умозрительный односторонний подход к действительности. Таким же односторонним взглядом на мир является для него и тогдашний материализм. Если «идеализм стремился уничтожить вещественное бытие, принять его за мертвое, за призрак, за ложь, за ничто», «видел и признавал одно всеобщее, родовое, сущность, разум человеческий, отрешенный от всего человеческого», то «материализм, точно также односторонний, шел прямо на уничтожение всего невещественного, отрицал всеобщее, видел в мысли отделение мозга, в эмпирии единый источник знания, а истину признавал в одних частностях, в одних вещах, осязаемых и зримых».

Сам Герцен стремился диалектически преодолеть односторонности предшествовавших ему идеалистических и материалистических учений, и свое миропонимание он определял как «реализм», истоки которого он усматривал еще в древнегреческой философии, основанной на «безусловном признании действительности мира, природы, жизни». Герценовский реализм предполагает диалектическое единство материального и духовного, природы и человека, бытия и мышления, умозрения и опыта, философии и естествознания, теории и практики. Отправным пунктом мировоззрения Герцена составляет убеждение в том, что «человек - не вне природы и только относительно противоположен ей», «как цветок противоположен стеблю, как юноша - ребенку», так как «все стремления и усилия природы завершаются человеком», а человеческое сознание венчает «все развитие природы». Притом он верно отмечает, что «история мышления - продолжение истории природы: ни человечества, ни природы нельзя понять мимо исторического развития». Его реализм чужд односторонности в трактовке философских вопросов, причем он основывается на диалектике: «Принимать ту или другую сторону в антиномиях совершенно ни на чем не основано; природа на каждом шагу учит нас понимать противоположное в сочетании».

Преодолев мистически-религиозные настроения, он приходит к заключению, что «нет ни личного духа, ни бессмертия души». Так, встретив во время новгородской ссылки женщину, потерявшую троихдетей, Герцен понял, почему она «предалась мистицизму», «нашла спасение от тоски в мире таинственных примирений». Однако и сам Герцен испытал такую же трагедию - «три колыбели заменились вдруг тремя гробами». Когда он потерял первого ребенка, ему показалось, что «тут религия, одна религия несет утешение». Но перед лицом «тупой случайности», перед «отсутствием разума в управлении личной жизни» он находит в конечном счете утешение не в религии, а в философии.

В 1848 г. Герцен испытывает уже не просто чисто личное, но социально-политическое потрясение, после жестокого поражения европейских революций, поражения его надежд и ожиданий. В серии очерков «С того берега» он таким образом определяет состояние человека, пережившего потрясения от крушения его надежд и верований: «Душа его или становится еще религиознее, держится с отчаянным упорством за свои верования… или он, мужественно и скрепя сердце, отдает последние упования, становится еще трезвее». Между «блаженством безумия» и «несчастьем знания» Герцен избирает второе: «Я избираю знание, и пусть оно лишит меня последних утешений, я пойду нравственным нищим по белу свету, - но с корнем вон детские надежды, отроческие упования! Все их под суд неподкупного разума!».

Кажется, что отрицание им «лести религии человеческому сердцу», «личного духа» и бессмертия души свидетельствует о материалистическом миропонимании Герцена. Но в «Письмах об изучении природы» можно прочесть, что «человек не потому раскрывает во всем свой разум, что он умен и вносит свой ум всюду, а, напротив, умен оттого, что все умно»; «Само собой разумеется, что мысль предмета не есть исключительно личное достояние мыслящего; не он вдумал ее в действительность, она им только сознана; она предсу-ществовала, как скрытый разум, в непосредственном бытии предмета…». Здесь, на наш взгляд, Герценом высказана плодотворная мысль о единстве материального и идеального. Его реалистическая философия обладает своей логической целостностью и должна осмысливаться в этой целостности как оригинальное миропонимание, основанное на диалектической трактовке природы, бытия и сознания.

Г. Шпет писал: «До конца, до последних дней Герцена идея человека цельного, живого и единого остается центральным, твердо устойчивым пунктом его философского мировоззрения». Такое понимание человеческой личности определяется принципами его философского реализма. Разве не личность воплощает в себе высшее единство бытия и мышления, материального и идеального? Разве не она «скрытый разум» природы превращает в открытый, осуществляя творческий и свободный разум в действительности? Разве не деятельность личности переводит теорию в жизнь, претворяет ее в практику?

Утверждение ценности человеческой личности стало для Герцена духовной опорой после крушения его ожиданий на справедливое переустройство общества в ходе революционных событий 1848 г. Для него остается неколебимой «религия грядущего общественного пересоздания», заменяющая всякую другую религию. Но «свобода лица - величайшее дело; на ней - и только на ней, - может вырасти действительная воля народа». «Человек свободнее, нежели обыкновенно думают, - пишет Герцен в книге «С того берега». - Он много зависит от среды, но не настолько, как кабалит себя ей. Большая доля нашей судьбы лежит в наших руках, - стоит понять ее и не выпускать из рук» (II, ПО). Он развивал мысль о диалектическом взаимоотношении личности и социальной среды: «Личность создается средой и событиями, но и события осуществляются личностями и носят на себе их печать; тут - взаимодействие».

Личность находится в центре этических воззрений Герцена. «Незыблемой, вечной нравственности также нет, как вечных наград и наказаний, - заявляет мыслитель. - Действительно, свободный человек создает свою нравственность», т. е. в нашей воле «творить наше поведение в ответ обстоятельствам».

По форме такое высказывание звучит как этический субъективизм с вытекающим из него этическим релятивизмом - признанием относительности всех нравственных норм. Однако Герцен не был сторонником релятивизма. Для него свободная личность - не просто любой человек со своими прихотями и капризами, произвольными желаниями и тем более с извращенным сознанием. Человеческая личность трактуется им как «вершина исторического мира», как «истинная, действительная монада общества» и, следовательно, нравственное творчество человека не субъективно-произвольно.

В своих работах Герцен нередко употребляет понятия «эгоизм» и «индивидуализм». Но он считает, что «эгоизм и общественность (братство и любовь) - не добродетели и не пороки, это - основные стихии жизни человеческой, без которых не было бы ни истории, ни развития, а была бы или рассыпчатая жизнь диких зверей, или стада ручных троглодитов. Уничтожьте в человеке общественность, - и вы получите свирепого орангутана; уничтожьте в нем эгоизм, - и из него выйдет смирное жоко». Таким образом, мыслитель отнюдь не сводит человека к биологической особи и не мыслит человеческую личность без «общественности».

Еще в юности Герцен и Огарев увлеклись социалистическим учением Сен-Симона. В дальнейшем Герцен основательно знакомится с социалистическими учениями Запада и сам становится убежденным сторонником идеи социализма как общественного идеала. Следует отметить, что герценовский социализм - это проникнутое гуманизмом представление об обществе, предполагающее свободу личности, находящейся в гармонии с общественными интересами. Герцену были чужды уравнительные социалистические и коммунистические идеалы общества, ограничивающие развитие личности, типа «каторжного равенства Гракха Бабёфа и коммунистической барщины Кабэ».

Притом, следуя принципам своего реалистического миропонимания, Герцен понимал, что «идеалы, теоретические построения никогда не осуществляются так, как они носятся в нашем уме». Это несоответствие идеала и действительности философ испытал на себе после крушения иллюзий, вызванного поражением революций 1848 г. Но тем не менее Герцен продолжал верить, что «социализм соответствует назарейскому учению в римской империи», т. е. христианству, у которого похороны древнего мира «совпадали с крестинами». Только в отличие от христианства, писал он, «у нас нет неба, нет «веси божией», наша весь человеческая и должна осуществиться на той почве, на которой существует все действительное, на земле». Развивая свой диалектический взгляд на общество и историю, русский мыслитель не считал социализм завершающим этапом мирового исторического процесса. «Социализм, - писал он, - разовьется во всех фазах своих до крайних последствий, до нелепостей. Тогда снова вырвется из титанической груди революционного меньшинства крик отрицания, и снова начнется смертная борьба, в которой социализм займет место нынешнего консерватизма и будет побежден грядущею, неизвестною нам революцией…». Эти слова Герцена можно, конечно, комментировать по-разному. Сам Герцен, высказав такую мысль, исходил из своего понимания диалектики общественного развития, из которой вытекает «вечная игра жизни, безжалостная, как смерть, неотразимая, как рождение». Г. В. Плеханов, обратившийся в 1908 г. к этому высказыванию Герцена, не отвергает возможности в далеком будущем такого рода «неизвестной революции», но, не отрицая «игру жизни», русский марксист сомневается в том, что «человечество, вышедшее из дикости, когда-нибудь вернулось к людоедству»'. Однако Герцен не имеет в виду возвращение к людоедству. Предрекаемая им грядущая революция устраняет не просто социализм, а социализм, развитый «до нелепостей», ставший консервативным.

До эмиграции Герцен был «западником»; он считал, что путь России к прогрессу должна указывать цивилизованная Европа, способная осуществить в процессе коренной социальной революции преобразование общества на основе идей социализма. Однако в Европе его ждало не только потрясение от кровавого подавления революционного движения, но и разочарование в буржуазной демократии, нравственном состоянии западного общества. Уже в 1849 г. Герцен готов произнести тост: «За Русь и святую волю!». Социализм его меняет свое содержание - становится «русским социализмом».

В 1852 г. Герцен публикует работу «Русский народ и социализм», в которой речь идет о своеобразии России и о необходимости для нее особой формы социализма, основывающегося на сельской общине, как зародыше нового общества. Отсюда выводится «характер русских крестьян - солидарность, связывающая их между собою». Поэтому «у русского крестьянина нет нравственности, кроме вытекающей инстинктивно, естественно из его коммунизма». Притом «немногое, что известно ему из Евангелия, поддерживает ее». Освобождение крестьян и земли - «начало социальной революции, провозглашение сельского коммунизма». Отсюда и убеждение, что «человек будущего в России - мужик, точно так же как во Франции работник». Пропагандируя «общинный социализм», Герцен писал: «Прошлое русского народа темно, его настоящее ужасно, но у него есть права на будущее».

Вместе с тем обращение Герцена к русской самобытности, критическое отношение к западному мещанству (буржуазным порядкам) не означало перехода на славянофильские позиции. В 1864-1865 гг. в «Колоколе» были напечатаны «Письма к противнику» Герцена, адресованные Ю. Ф. Самарину - одному из теоретиков славянофильства. Принципиальное расхождение Герцена со славянофилами связано с пониманием русского народа. «Для вас, - писал он, - русский народ преимущественно народ православный, т. е. наиболее христианский, наиближайший к веси небесной. Для нас русский народ преимущественно социальный, т. е. наиболее близкий к осуществлению одной стороны того экономического устройства, той земной веси, к которой стремятся все социальные учения».

Герцен считал, что «вне России нет будущности для славянского мира», но ему чужд и ненавистен «императорский панславизм»; он выступал против соединения западных славян с империей, «где скипетр превратился в заколачивающую насмерть палку». Герцен не случайно встал на защиту польского восстания против русского царизма в 1863-1864 гг. Протестуя против «полицейского усмирения Польши», он заявлял: «Мы не рабы любви нашей к родине, как не рабы ни в чем».

Главу в «Былое и думах», посвященную славянофилам, Герцен назвал «Не наши», в то время как предыдущая глава о западниках названа им «Наши». Но в 50-60-х гг. он сближается со славянофилами в критическом отношении к западному образу жизни и в понимании важности сохранения и развития русской крестьянской общины. Правда, полагая, что артель и сельская община - «краеугольные камни, на которых зиждется храмина нашего будущего свободно-общинного быта», Герцен считал, что «эти краеугольные камни - все же камни <…> и без западной мысли наш будущий собор остался бы при одном фундаменте», «при диком общинном быте». Вместе с тем глава «Не наши» начинается эпиграфом из герценовского некролога, посвященного памяти одного из славянофилов - К. С. Аксакова, и заканчивается большим фрагментом из этого некролога, опубликованного в «Колоколе» в начале 1861 г. Герцен так пишет о своем отношении к славянофилам после того, как, по его выражению, «время, история, опыт сблизили» его со славянофильством: «Да, мы были противниками их, но очень странными: у нас была одна любовь, но не одинокая. У них и у нас запало с ранних лет одно сильное, безотчетное, физиологическое, страстное чувство, которое они принимали за воспоминание, а мы - за пророчество: чувство безграничной, обхватывающей все существование любви к русскому народу, к русскому быту, к русскому складу ума. И мы, как Янус или как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно»

Антропологический принцип Н. Г. Чернышевского

Н. Г. Чернышевский относится к числу тех немногих в XIX в. русских мыслителей, которых с полным правом можно назвать политическими философами. Он был хорошо знаком с предшествующей историей мышления, умел критически рассматривать проблемы в том виде, какой они приобрели в ходе развития теоретической (философской) мысли до него. Вместе с тем его мировоззрение представляет собой специфическое видение современной ему действительности и исторических перспектив.

Подобно многим русским мыслителям, Чернышевский не строит философской системы в собственном смысле, не разрабатывает специально таких разделов философского знания, как теория познания, учение о методе, онтология и т. п., хотя и касается их в связи с анализом проблем человека, политической экономии, политики, истории, литературоведения и т. д. Предмет его теоретических интересов иной - действительность, взятая под углом зрения соответствия (или несоответствия) «натуре человека», или, если иметь в виду методологический аспект его учения, «антропологическому принципу в философии». Как политический философ, он был мыслителем, объединявшим в себе функции знатока философии, ученого в широком смысле и одновременно политика, стремившегося сформулировать определенные принципы-нормы, которые помогли бы российскому обществу выработать недостающие ему политические знания или, по крайней мере, восполнить их нехватку.

Антропологический принцип Чернышевского - это прежде всего принцип должного в его философии, исходя из которого оценивается действительность. В. В. Зеньковский отмечал доминирование в духовных исканиях русских мыслителей антропологической, моральной установки, своеобразного панантропологизма, «панморализма», который роднит совершенно разных (порой противоположных) отечественных философов. Фиксируя, каждый по-своему, расхождение реального бытия и сферы ценностей, русские мыслители остаются в большинстве своем на уровне этического сознания, хотя ищут разрешения указанной дилеммы на разных путях. Одни (Хомяков, Киреевский, Соловьев, Леонтьев) развертывают антропоцентризм из сферы этики в план метафизики, другие, как Чернышевский, Лавров, Михайловский, доказывают нераздельность теоретического и ценностного (политико-философского - в случае с Чернышевским) подхода к пониманию бытия.

Чернышевскому не повезло с интерпретацией его творчества. Взгляды мыслителя, оказавшего большое влияние на умственную жизнь России (пик влияния его идей приходится на середину 60-х - 70-е гг. XIX в.), неизменно оказывались включенными в борьбу партий, направлений, а его творчество оценивалось, как правило, исключительно с партийно-политической точки зрения. Вот почему для одних он был великим мыслителем, родоначальником (вместе с Герценом) социалистической традиции в России, революционным демократом, для других - вульгарным материалистом, атеистом, предтечей большевизма и т. п.

Надо сказать, что сам Чернышевский сделал тоже немало для затемнения смысла собственного интеллектуального творчества. Свои концепции он рассматривал прежде всего как средство борьбы за формирование отечественного демократического сознания, за распространение идей, которые, как он надеялся, хотя бы в будущем объединят интеллигенцию с «простолюдинами». Правильному пониманию взглядов Чернышевского в какой-то мере препятствует и то, что развиваемые идеи он редко излагал в систематизированной форме, они разбросаны по статьям, рецензиям, написанным по самым разным поводам, искажены необходимостью считаться с цензурой. Его творческой манере присущи движение мысли в разных, не совпадающих между собой плоскостях, несоотнесенность положений друг с другом, бьющая в глаза противоречивость, озадачивающая последователей.

examination/philosophy/question35.txt · Последние изменения: 2014/01/15 08:23 (внешнее изменение)